Стус Василий Семенович (1938-1985)


В.С. Стус
     Выдающийся украинский поэт, общественный деятель. Закончил историко-филологический факультет Донецкого педагогического института. С 1964 г. - аспирант Института литературы АН Украины. В 1965 г. выступил против волны арестов среди деятелей украинской культуры, за что был исключен из аспирантуры, уволен с работы в государственном архиве. В 1972 г. арестован и осужден на 5 лет лагерей (Мордовия) и 3 года ссылки (Колыма). В 1979 г. вернулся в Киев, однако в 1980 г. снова арестован и осужден на 15 лет заключения (Пермь). Умер в лагере на Урале. Перезахоронен 19.11.1989 г. в Киеве на Байковом кладбище (33 уч.). Произведения: сборники стихов «Зимові дерева» (1970), «Свіча в свічаді» (изд. 1986), «Палімпсести» (изд. 1986), Собрание сочинений в 9-ти книгах (1996-1997), «Птах душі» - рукописная тетрадь стихов (ок.250) и переводов (ок.250), изъята в лагере, пока не найдена.

Как найти могилу

      Подняться вверх по Байковой улице, и, оставляя слева здание крематория, пройти вверх по рябиновой аллее, нигде не сворачивая и не поднимаясь на склоны участка 33. После поворота асфальтовой дорожки круто направо, обойти шлагбаум – справа будет виден памятник на месте захоронения Леонида Быкова. Могила Стуса расположена дальше, по этой же стороне, прямо у дорожки в ряд с могилами Олэксы Тыхого и Юрия Лытвына - три больших каменных креста.

Александр Купрейченко     



     P.S. от автора сайта:
     Отношение к В. Стусу в Украине неоднозначное, о чём свидетельствуют многочисленные публикации в интернете... В России же В. Стус практически неизвестен, равно как и его стихи, поскольку он писал на украинском...



Cтихотворение Василия Стуса

                                   
                                      ***

Ко мне, о память, возвратись моя!
Пускай  на сердце ляжет сладкой болью
моя земля с печалью и любовью,
пусть дарит трели горло соловья 
ночному лесу. Память, возвратись
из чабреца июльскою жарою.
Пусть яблоки осеннего настоя
червонным сном окрашивают высь.
Пусть величавая Днепра струя,
хоть и во сне, как в дни былые дышит.
Я позову. И край меня услышит.
Вернись, о память светлая моя!
                   
                             (Перевод Александра Купрейченко)                         


Могила Василия Стуса


могила Василя Стуса, фото Александра Купрейченко

могила Василя Стуса, фото Александра Купрейченко, вид с дороги


Ещё стихи Василия Стуса


                   ***

О, сколько слов, как привидений ночи!
И все в меня, как будто пули, бьют,
и все ж мою они минуют суть,
а только строчат.
И я бреду под залпы слов фальшивых.
Идет война. Здесь на передовой
твои бойцы-слова вступают  в бой.
Но не унять воспоминаний лживых…
Не обманись, уверовав добру,
не уходи в прошедшие страданья.
К усталости ведут воспоминанья,
лишь утомлюсь – сейчас же я умру,
и спрячусь в изукрашенные ночи,
где жалости и радостей не ждут,
и не живут, а смерть свою жуют.         
О, как  слова невыносимо строчат!



                   ***

Клокочущие волны… Ночь черна,
и звезды мегатонные прогнули 
ее во тьму кромешную, что пахла
и травами морскими и вином.
Головотелый – нет ни рук, ни ног –
держался я на вытянутой шее,
ихтиозавр двадцатого столетья,
и солнце-свет высматривал из тьмы
бессонницею вечной воспаленным
в стихии этой исступленной в край
раскрытым оком. Вот существованье,
где изменились и земля и небо,
и явь и сон, надежда и печаль,
где целый свет укрылся в свой тайник,
вот ты, надежда жаждущей души.
Ау – кричу, взываю, но – ни звука,
эй, люди, человечество – ау.
И волны шелестят, и гнется небо,
его внезапно – Бог пробил мечом.
Удар. Удар. Еще один. Удар –
втяни заждавшуюся шею в плечи, 
спрячь, испугавшись громовых раскатов,
стогорлый крик в морской бездонной толще.



                   ***

Запахло солнцем, воском и листвой. 
В латунном мареве преддверья лета 
летит пчела, любовью обогрета, 
как однокрылый ангел золотой. 
На горизонте, сразу за селом, 
где луговина в тишину одета – 
там тешат одуванчики полсвета 
глухим, печалью вскормленным огнём. 
И, долетев, уставшая пчела 
их стебельков почует колыханье 
таинственное, как любви дыханье, 
как плавание в вечность. Хоть мала 
она, но всё ж – подруга злату-солнцу, 
ей высших хочется достичь границ, 
и вещих тайн вкусить, припавши ниц 
к приветливому маленькому лонцу.



                   ***

Припав к огню воспоминаний давних,
в бескрайней этой и глухой разлуке,
где нет ни звезд, ни месяца, где даже
и ветер не подует, согреваю
свои ладони стылые. Я жду
рассвет заснувший где-то, и смотрю,
перебирая жизнь свою, как четки,
чтоб в смертное отчаянье не впасть,
и боли одиночества не сдаться.
Сижу, упершись локтями в колени,
подпихивая гаснущие угли,
что полыхают, искрятся, дрожат,
непредсказуемо. О свет мой белый,
не ночью ли глухой ты мне приснился,
иль о тебе я память приберег
моих далеких предков? Или, может,
ты, в хлопотах о зимах прехолодных,
был создан одиночеством палящим,
безмерно долгим – из души моей?



                   ***

Смертельные ночей тюремных алкоголи, 
слепая ртуть рассветов – так мне душу жгут! 
Сто мертвецов, вкруг сердца севши, ждут – 
когда умру, их отпустив на волю. 
И день за днём раскисший хлеб жуют, 
чтоб и не умереть, и чтоб – не жить им. 
А память всё влечёт ко дням забытым, 
к тем лютым, что дыхнуть мне не дают. 



                   ***

Душа бессильем распростёрта: 
все планы, мысли – прочь теперь? 
Поверь же, ну, хотя бы в чёрта, 
хотя б в безумие – поверь. 
В глазок заглянет изверг твой: 
не сдался ли уже бессилью? 
В глухой подвал, пропахший пылью 
упрятан ты, как в мир иной. 
Еще не зверь ты до сих пор? 
По стенам плесени цветенье, 
замки, решётки. Развлеченье – 
вид из окошка в дальний бор. 
А пресвятейший верит клир, 
что, если смазать стены солью, – 
без яда, пыток, лишней боли 
кровь выпьют камни, как вампир.



                   ***

Жизнь занесли мою в инвентари — 
там в строчках и столбцах вся доля наша.
Вот кондаки твои и тропари,
как наказанье, как c отравой чаша.
Выводит по тюремному двору
и над Софийской звонницей возносит
меня мой дух. А если и помру — 
то за меня он оттонкоголосит
три тысячи пропащих вечеров,
три тысячи рассветов, что забыли,
как шли оленями среди кустов,
и мертвого меня не разбудили.
 


                   ***

Все Киев снится мне в прекрасных снах:
цвет спелых, налитых черешен первых
и зелень хвои. Выдержали б нервы:
ведь впереди — твой крах, твой крах, твой крах.
Лежит дорога — в вековых снегах,
горбятся дали и на сердце горько.
О, мой родимый край, остался только
приданым ты для смерти — в головах.
Седая мать мой навевает страх.
Рука ее сухая, словно ветка
замерзшая. Звучит веснянка где-то,
светлеет путь. И гул стоит в степях.

 
                   ***

Одна гора — зима, другая — лето,
а я стою, как осень, — посеред.
И солнце, солнце, со-, как много света!
И плавится прогорклый сланца мед.
Мне мошкара колымская жужжала,
мне пахла прошлогодняя трава,
ведь Ты меня, как ангел, охраняла.
Невеста или, может быть, вдова?
 


                   ***

На Лысой горе остывает потухший костер,
осенние листья на Лысой горе догорают.
А я позабыл, где стоит та гора, и не знаю,
забыла меня или помнит она до сих пор.
О время вечерних твоих тонкогорлых разлук!
Уже я не знаю, не знаю, не знаю, не знаю,
я жив или умер, а может, живьем умираю,
ведь все отгремело, погасло, поблекло вокруг.
И над безысходностью ты — словно птица летишь — 
над нашей с тобой, 
над отчаянным света несчастьем.
Прости. Я не буду. Прорвалось. 
Ну что за напасти…
О, если б могла ты узнать, как во мне ты болишь…
Еще они пахнут печалью — ладони твои,
и горько-соленые губы — их запах мне снится,
и тень твоя, тень пролетает — испуганной птицей,
и глухо, соленою кровью в аортах, 
гремят соловьи.




                   ***

Как, слово, тяжело страдаешь ты. 
Не одолеть безрадостную тему,
что только для молитвы иль в поэму 
годишься ты, чураясь суеты
священных будней. Рушатся миры 
и суходол мелеет. Сколько горя
грудь разрывает, неотступно вторя
что лучше умереть и видеть сны
без песен горьких. Господи, подай
болящему высокую подмогу – 
пускай я отыщу себе дорогу  
кончины мужественной. Отчий край,
там, в вышине, яснеешь осиянный.
Услышь меня! И отзовись, желанный! 
Недобрым словом лишь не вспоминай. 



                   ***

На этом поле, синем, словно лен,
где только ты и ни души нет боле,
узрел и онемел: блуждали в поле
сто теней. В поле, синем, словно лен.
И в этом поле, синем, словно лен,
судилось с одиночеством свиданье,
чтобы судьбу познать, как покаянье,
на этом поле, синем, словно лен.
Сто черных теней заступают путь,
они уже — как молодняк сосновый.
Приблизились, достать тебя готовы.
Бежать? Путь собственный в клубок свернуть?
Нет. Выстоять. Не просто выстоять — 
стоять. И только тут, на этом поле,
что словно лен. И собственной неволи
в родной чужбине истину познать.
На этом поле, синем, словно лен,
твой враг — напротив, сто скорбящих теней.
И каждая — неузнанный твой гений,
он — прежний ты. Не ведая препон, 
и злобою и гневом разъярен,
как град камней, вернет проклятье он,
что в одиночестве твоем горело. 
Дух одичал и не узнает тела
на этом поле, синем, словно лен.



                   ***

Вокруг меня всё возрастает мир, 
мое же так сжимается пространство, 
сгущается, чернеет и твердеет, 
что скоро полыхнет от черноты 
и от тоски безмолвной. Отдалилась 
жизнь давнишняя, от нее ты вплавь 
пустился в черноводье дней грядущих, 
где нет тебе ни ветра, ни волны, 
нет ни звезды, ни месяца, ни солнца. 
Завёрнутый в смертельный, долгий сон, 
плыви в пространство, в никуда, доколе 
беспомощного силы не покинут 
в безбрежных, не родившихся мирах.



                   ***

Так тонко-тонко сны меня вели
через холмы и крутояры к дому,
туда, навстречу горю молодому,
где много дней потоками текли
из уст жены и матери и сына
мольбы по мне, взлетая до небес.
Но вместо дома был дубовый крест
так грубо строганный. И в ту годину 
я понял вдруг – умеет жизнь скрывать
себя за смерти ширмою нарядной, 
и что, любя, из любящих нещадно
мы реки крови льем. О, если б знать,
то я б не тратил сердца по-пустому,
и не плутал проселками, в пыли...
Так тонко-тонко сны меня вели
через холмы и крутояры к дому.



                  ***

Пришел рассвет – как медленная вспышка           
ночного парашюта, что раскрылся,
но потеряв стремление к земле,
завис над светом – словно передумал
и вдруг решил вернуться снова ввысь
(изломанной инерцией желанья
умерщвлена та выпуклая вспышка
неясной боли) – голубь, вестник утра,
поднял меня своим крылом вихрастым
и вспомнилась, как сновиденье –  жизнь.
…пролаял пес, и показалось будто
сворачивается столетий свиток
и на мезолитическом витке
так долго полотна не отпускает.
Летел привольно черный-черный ворон
обезземеленным, бескрайним небом,
кружил над миром, будто бы пророчил
он апокалипсиса страшный день.
И так казалось: вековечным мифом
не сможет душу переубедить,
однонаправленную, как от века,
надежд, угроз и времени теченье. 
Ведь пережито все уже давно
что, думали, лишь в будущем случится.
Все в прошлом будущее. А сегодня –
то лишь узор смирившейся души.                        
Еще казалось –  в темноте, вслепую: 
что я себя утратил в многоликом,
самоперемножающемся мире,
что светится биноклями страданий –
страстей моих, толченых на осколки,
скруглен осколок каждый, словно око
безумного от этого несчастья,
что потерялся в сотнях отражений
самосебяубившего доверьем
и склонностью к той мрачной бездне мира,
которая гогочет тьмой пещерной
из неолита: манит и страшит.
Час предрассветный. Застеклен ослепшим
подсиненным чернилом недоверья
небесный свод молчал, как онемевший,
лишь черный-черный ворон выводил,
мезолитических кругов рисунок,
как дыры космоса. 



                  ***


Сухие листья падают с ветвей,
и плачет голый ствол охрипшей кроной.
Вот так уходит жизнь. Без обороны, 
отчаянно и просто. Без затей
миф древний чар лишился. Наросла,
стеной упала темень – как туманы
противоборств напрасных, и обманных
твоих бескрылых взлетов – без числа.
Исчезли чары и развеян чад:
уже от Мономахова порога
нам, пасынкам, начертана дорога.
С неё не возвращаются назад.



                  ***

Когда тайком в мой прокрадёшься сон,
у моего возникнешь изголовья,
ты не жури меня – уже с тобой я
не встречусь боле. Божьих оборон 
уже не ведать нам двоим. Прощай,
в беспутицу, на гибель обреченный,
прочь ухожу я, в развалюхе черной –
там и любовь, и отдых мой и край.



                  ***

Мне чуждой стала родина сама,
как рай сгоревший, храм, познавший скверну!
Вернулся ты, а край твой – нет. Наверно
ему в надгробье – каменная тьма.
И вот, нежданный, прочь уходишь ты
от всех обид, отпущенных без меры,
ликуйте богомазы, лицемеры:
отчизна стала царством немоты.
Но всё ж – аз есмь! Есть боль в груди моей,
и есть слеза, что стену прожигает,
а там цветок на камне расцветает 
в безумстве красок, вскриков, и огней.
Но рушилась душа твоя… И тут
твоей груди не стало половины –   
они исчезли, чары Украины.
А в сердце злобно впился чёрный спрут.




                  ***

Все это – только страшная усталость.
Все это так – нашло – и отойдет.
Но если не отступит, хоть на малость,
пусть лучше уж убьет. Пускай убьет.
Плевать! Так жить – уже на полдороге
от жизни к смерти. Значит – все равно.
Ведь ни одной надежды нет мне в Боге
и вымолить спасенья – не дано.
Сожму виски шальные меж ладоней
и буду ждать, пока не отгремит 
безумный этот миг моих агоний,
миг ожиданий мрачных пролетит.
Теперь уж скоро. Боль подходит к краю.
Добьет, или отложит до иных
времен? О даст, о даст вздохнуть, я знаю.
Уйди же, вестница всех бед моих.
И только так.  Покорствовать до века –
легко, но ты восстань, преодолей.
А грудь – разбитая бандуры дека –
гудит, и струны порваны на ней.





                  ***

Минует жизнь меня в своем стремлении,
и жди, не жди, и сколько ни мечтай –
но оббегает шалое течение
и лес и гору – твой забытый край.
Отдельно день –  синеет стежка боли,
отдельно космос – мрак и чернота.
Забытый мир, уж я отведал вволю,
что стоишь ты, любимая мечта.
Летят века – 
безжалостно их бремя –
в похмелье бед, 
в забвенье, в мир иной.
Страданий и любви уходит время,
а жизнь лишь чуть дымится за стеной.




                 ***

Не плачь, душа в ночи! Напрасны крики. 
И ты, печаль, мне сердце не трави. 
Ведь свет вокруг – слепо-немой, безликий. 
Но в нем все дни. И в нем все сны мои. 
Я от него давно отгородился, 
давно я понял, как жесток закон, 
что всеблагою дланью освятился, 
и то, что жизнь твоя – блаженный сон. 
В нем лишь – мечтать и грезить остается, 
надеяться и верить. Только тот – 
над нами, там, на небеси смеется. 
Он убивает, будто бережет.




                  ***

Терпи, терпи – терпение шлифует,
калит твой дух, чтоб смог свой крест нести. 
Хоть пред тобой злосчастье не спасует,
но и не сдвинет с твоего пути.
На нем и стой. До смерти. Неизменно.
Пока есть свет и солнце – стой и стой.
В пути до рая, ада или плена,
держись мечты отчаянной, святой.
Тори  свой путь – тот, что твоим назвался,
призвав тебя, как побратим, с собой.
Ты с детства для него предназначался,
печальным взглядом, сердцем и судьбой.



                  ***

Вот так бы где-то разложить костёр, 
чтоб ни жены, чтоб ни сестры, ни друга – 
ну, ни души кругом. И даже тьма – 
мешала бы, наверно. 
Пускай горит огонь. Пускай горит. 
Пусть исчезает время, чтобы снова 
в безвременье возникнуть мне, когда 
желанья стихли. 
И у огня бы я сидел вот так, 
глаза в глаза беседуя с собою. 
В кругу того, что отойти не может – 
застыло рядом, будто истукан. 
Наверно, эта боль, и смерть, и тлен, 
и дым, и жар, и вспышки, и молчанье, 
и трески, и мистические крики, 
сомкнувшись злобно, в сумрак втиснут мрак. 
Из тех кромешных, сдвоенных ночей 
разносится в полнеба: будто ржанье 
коня, а, может, призрака. 
Держись – 
за ржаньем этим ярым – Смерть-тропы!



                             Перевод Александра Купрейченко  

       Переводы стихов В. Стуса предоставил
Александр Купрейченко




Дополнительно


  В. Стус   В. Стус


На Главную страницу О сайте Сайт разыскивает
Ссылки на сайты близкой тематики e-mail Книга отзывов


                              Страница создана 11 ноября 2009 г.      (41)